Книга «Тень незабудки»

Обложка книги "Тень незабудки"

Обложка книги «Тень незабудки»

Книга стихов «Тень незабудки»

ЭСКИЗ
Как всё продумано и мудро:
какое ласковое утро.
Февраль – как раковина: свет
из розового перламутра,
но снег не серебрист, а сед.

В пространстве замкнутом, дворовом,
где день по бликам доворован
гуашью тьмы, как страж одна
степенно шествует ворона,
и зреет белая луна.

* * *

Рассветными первыми стаями птиц
оброненный клоун валяется ниц
в листве прошлогодней – кафтан с позолотой,
сходящей под ливнем с груди.
Какого ты детства избранник залетный?
Шарманку бессмертья крути.

* * *

Вербная графика в небе высоком.
Пасха близка. В нашем дворике старом –
рук и передников белые стаи.
Как ты давно меня не удостаивал
взглядом своих распахнувшихся окон!

Первое детство – у неба в долгу.
Детство второе – листвою зеленой
Машет и что-то кричит на бегу.
Третье – за все расплатилось с землею

Выметен липами неба ковер –
нету ни облачка. В дворике старом
новые мамы хлопочут у ставен.
Здесь мы с тобой навсегда их оставим
слушать несбывшийся наш разговор.

* * *

Дом этот выискала,
не сразу узнанный.
Чужими вывесками
теперь взнузданный.

В подъезде, как в ущелье – гул
лестницы.
То воды Леты на бегу
плещутся.

Взлетела крыша, дрогнул пол
в то утро раннее,
когда ушел гусарский полк
на поле бранное.

И дом рванулся за полком
с холма, как с пастбища.
И почернел уже балкон,
все так же падающий.

* * *
В Новогоднюю ночь раздают долги.
Бедный – властвуй! Богатый – бедствуй!
Бьют часы, и расходятся потолки
прямо к звездам в живую бездну.

В Новогоднюю ночь покидают кров
поклониться снегам и душам.
И другой язык, и другая кровь,
и священны права идущих.

В Новогоднюю ночь раздавать долги
пусть покинет корабль пристань.
В Новогоднюю ночь я прошу: долги
до рассвета – до вечных истин.

* * *
Голос бьется в границах комнаты,
за которыми – одичание.
До отчаяния мне знакомо там
и потерянно – до отчаяния.

Расставание лепим. Полночи свет
беленой прорастает из окон.
Спеленало меня одиночество
как бескрылую куколку в кокон.

Вот и все – затонула душа, только звон
колокольный под черной водою.
Ты последнюю ночь мне остаться позволь
не с тобой – со своею бедою.

* * *
Затухает день январский.
И свеча в руке тиха.
Замер век. Ваш профиль царский –
контур древнего стиха.

Я молчу. Я улыбаюсь.
Обжигает пальцы воск.
Вечер – в акварелях пауз
наугад и наавось.

Помолчите – мне так с Вами
хорошо. Мне всё равно,
что дары перетаскали
Вы другим давным!давно.

Ждать не будете – так с Вами
хорошо – не догоню.
Но всю жизнь протосковали
Вы по моему огню.

А теперь в залог седины –
ни за что не отвечать.
Но сегодня мы едины
в наш – один из века – час.

* * *

Я – созревший одуванчик
на подкошенном стебле.
Стол, комод, трюмо, диванчик
и Кандинский на стене.

Дом без весел словно лодка,
на которой плыть нельзя.
Почему то мне неловко
посмотреть тебе в глаза.

И бывает ли яснее
невозможность вечных чувств?
Ну смелее – дунь сильнее:
я по свету разлечусь.

* * *

На земле опять ловлю
взгляд, что в поднебесье поднял.
В этом мире я люблю
утопать в перине полдня,

Страсти броситься на зов
и потупить робко очи,
несводимых полюсов
совмещая многоточья.

Я люблю сказать с утра
«я люблю» – без всех загадов.
Всем рассветам я сестра.
Я подруга всем закатам.

Шить из бархата ночей
платья бальные люблю я.
Если этот мир ничей –
как хочу его слеплю я.

* * *

Жребий мой тяжкий
шлет на галеры:
сердце монашки –
в теле гетеры.

В счастье – разруха.
Мир мой так соткан:
Мудрость старухи –
в блажи красотки.

Жизнь в свой ошейник
прячет, стегает.
Мрачный отшельник –
в страсти цыганки.

Вечная мука.
Омут глубокий.
Тайная смута
В лике ребенка.

* * *
Картошка на плите горит.
Молчанья ветхая заплата.
Когда хотелось говорить –
еще хотелось не заплакать.

Что хочешь нынче попроси –
ведь счет заранее оплачен.
Когда хотелось не простить –
еще хотелось не заплакать.

Зачем ты, дурья голова,
не поднялась с душой на плаху?
Не жизнь закончилась – глава,
но так хотелось не заплакать.

* * *

Мы увидимся. Мы обязательно
в полдень в полупустой троллейбус
забредем. Дождевая ссадина
на стекле. Был счастливым если б

тот билет! Молча рядом сядем мы,
звякнув мелочью в кошельке.
Как слеза – дождевая ссадина
у тебя на щеке.

А потом в полусне объятия
слов привычных не отыщу.
Ты проводишь меня и я тебя –
отпущу.

* * *
Это время – как сон.
Я не знала, что так засыпают:
будто щебнем меня засыпают
или косят косой.

Это время – кусок
мешковины в атласе.
Будто взял кто и сглазил.
Будто – косят косой.

От разлуки с тобой
не осталось ни страха, ни боли.
Просто в засуху в поле
я стою над несжатой судьбой.

* * *
Всё шли дожди, и так же разговоры
стихали и разыгрывались вновь.
Мы расставались наскоро, как воры,
не называя имени – любовь.

И времени безудержные спицы,
мелькая, обходили нас кругом.
Мы расставались тайно, как убийцы,
навеки породненные грехом.

Пустынный двор. Колесами задетый
песочный домик. Клена силуэт.
Мы расставались искренне, как дети,
не знающие, что разлуки нет.

* * *
Зайдем с тобой в пустынное кафе,
закажем кофе, выпьем шерри!бренди.
И жизнь моя начнет тихонько бредить
и бередить забытое. В графе

«Твоя любовь» опять поставлю прочерк.
А, впрочем, также в прочих графах – всё,
что есть у нас с тобою, так непрочно.
И кажется, что не в кафе, а в сон

мы забредем – в ту жизнь, которой так
достойны и которой нет на свете.
И вся судьба попала мимо рта –
по!крайней мере выпьем шерри!бренди!

Ты сядешь за рояль, который чуть
расстроен, и покажется мне снова,
как неразборчив почерк наших чувств –
тем более, когда земной основы

за ними нет. Ты едешь? Не корю.
Здесь пригород. Тебе пора на трассу.
В пустом кафе – и людном, и бесстрастном
я пламенем взовьюсь и прогорю.

* * *
Как себя ослепили мы?
Почему себе врем?
Мы живем с нелюбимыми,
а с любимыми рвем.
Жизнь как шубу изнашивать,
не меняя пошив,
у желанных измаявшись,
к нежеланным спешим.

И какой ни слепили бы
образ счастья – всё дым:
расстаемся с любимыми,
с нелюбимыми – длим.

* * *
Я елка лесная – такой уродилась,
сорю одиноко снежинками дней,
пока не влюбилась и не нарядилась
в сияние ярких летучих огней.

Но праздник веселый у елки недолог,
Мгновенье – и вот уже падают в снег
клочки мишуры и слезинки иголок,
которые дворник сметет по весне,

И ты, мой случайный прохожий, от скуки
за новою елкой пришел на базар.
Твои обнимают бестрепетно руки.
Гранит – твoё сердце, глаза – как базальт.

К себе привезешь, торопливо украсишь,
устанешь, остынешь, двенадцать пробьет,
зевнешь, отойдешь, восвояси укатишь.
застыну, зачахну ! тебя не пробьет.

И вот что решила – впервые, пожалуй,
останусь в дремучем лесу нелюбви.
Мне снежную шубу забвенья пожалуй
и новых соблазнов гирлянды лови.

* * *
Не срывайся душа с земли,
превратившись в безмолвный крик.
Всё так радостно там вдали –
подожди еще только миг.

Кто не любит – любить не мог.
Отпусти – и взлети легко,
надышись синевой немой –
там вдали всё так высоко.

Кто ушел уже – тот ушел.
Свет вдогонку ему пошли.
Там вдали всё так хорошо.
Журавли летят, журавли.

ПРИТЧА О КАМНЕ

Неприкаян, упрекаем –
перекрыл дорогу камень.
Он и сам себе не рад –
он хотел бы, как собрат,
частью стать старинной кладки.
С теми, в кладке, всё в порядке:
там туристы и почёт.
здесь же солнце так печет,
и дождей несносен гнет,
и любой ногою пнет
грубый камень на дороге –
безымянный, недалекий,
неотесанный, кривой,
бесполезный, дармовой.
Сколько их таких вокруг !
не познавших чутких рук
вдохновенных мастеров.
Притчи, ясно, смысл таков:
форма, масть, объемы, цвет –
в них ключа для счастья нет.
Но пристрой, судьбина, нас
в нужном месте в нужный час!

Янтарь времён

* * *
Как предисловье к жизни, послесловье
к небытию – в единстве круговом
летят стихи – неудержимы – словно
рой мотыльков небесных на огонь
свечи Господней. Пусть миры кренятся
и царства исчезают словно сон,
как древние инклюзы сохранятся
стихи в прозрачном янтаре времен.

* * *
Детский парк, забытые качели
над рекой – прозрачная луна.
Листопадов вечное кочевье,
снегопадов древних письмена.

Возвращенье – взращиванье буден
круговыми петлями времен,
возвещенье – вещее пребудет,
Мирозданью сданное в ремонт.

НЕВОЛЬНЫЙ ПЕРЕВОД

Возникла, видно, первой родинкой
блажь сокровенная моя –
душой так вольно переводится
скупой подстрочник бытия:

скучая над первоисточником,
давно зачитанном до дыр,
из закорючек и из точечек
свой собственный возводит мир.

Что будней неводом приносится –
от жемчуга и до трухи –
душой невольно переводится
в любовь, молитву и стихи.

* * *
Просит душа не истин –
просит душа неистовств.
В волнах ее наитий
легкой скорлупкой плыть мне.

Жизнь так легко исполнит
музыкою небесной.
К ней обращаюсь: спой мне,
спой мне даже не песней –

прядью сирени, в ливень
до колдовства намокшей,
тем, как твой шаг счастливый
выплеснется – на мой шаг.

Мигом объятья спой мне,
вечность в себя вобравшим –
чтобы было что вcпомнить
на перевале страшном.

* * *
Мир с Вавилонской башни взирает бесшабашно,
как языки и страны лишаются границ
в глобальной перетряске, когда уже не важно,
в каком углу планеты грызть бытия гранит.

На языке английском – шекспировском и мглистом –
пойду бродить по книгам – с иронией в ладу.
На языке французском – в изящном платье узком –
стиль современной моды усвою на лету.

Когда колючий датский мне выучить удастся –
смогу сполна отдаться рутине бытовой.
На языке немецком однажды, может статься,
философы откроют код Мирозданья свой.

И есть еще волшебный язык, в меня вошедший
Господним повеленьем – так, как вошла душа, –
на русском лишь, на русском лепечет вот и шепчет
о самом сокровенном – изломом падежа,

И вкрадчивостью гласных. Нет слов нежнее русских,
взывают – в наважденьи возвышенном живи.
На языке на русском всё в поднебесье рвусь я,
чтобы тебе на русском поведать о любви.

ПОЭТУ
Напиши, напиши, как тебе плохо,
как веселой весной началась осень,
просто так, со случайной дождливой ноты,
с небылицы, бреда, нелепой дури.

Просто все расскажи. Начинай с малых
неурядиц, потом раскачай лодку
на соленой горячей волне, весла
отпустив, и когда унесет в море –

напиши, потому что писать – это
как молиться, не зная пределов храма:
мне – пришельцу – собаке – врагу – другу.
Никому или всем – вдохновенно, горько.

Ты же знаешь: пустая на вид трата
тишины и бумаги ведет дальше,
чем пределы жизни – пробелы смерти –
и рассказа о том, как случилась осень.

К СТОЛЕТИЮ «БРОДЯЧЕЙ СОБАКИ»
«Да, я любила их, те сборища ночные…»
Анна Ахматова

Плывет по небесам «Бродячая собака»
Там Гумилев вальяжен, а Мандельштам смешлив,
Ахматова печальна, Есенин!забияка
сорвал до хрипа голос, в стакан вина налив.

Там Хлебников речёт о тайнах русских гласных.
О театре размышляет блестящий Мейерхолд.
Там Маяковский юн и Тэффи так прекрасна,
но смотрит волкодавом четырнадцатый год.

И все тесней смыкает в «Собаке» бесшабашной
вокруг поэтов время свой окаянный круг.
Их всех потом, как щепки, сметет судьбою страшной,
и захлебнется кровью холодный Петербург.

Но даровала им по яркой искре Вечность.
И лишь благодаря их светлым голосам
оправдан хоть чуть!чуть век страшный, век увечный –
разбойник с серебром в патлатых волосах.

Плывет по небесам «Бродячая собака».
За столиком не я ли сижу среди своих?
Горят стихи!созвездья, и хочется заплакать
от красоты Вселенной и силы слов святых.

* * *
Т.Н.
По солнышку пройтись
на выспренном Монмартре
и в массовый стриптиз,
вполне типичный в марте,

вовлечься, побросать
на землю куртки!шапки.
Картины!паруса
художнической шайке

сулят неспешный ход
через мгновенье в Вечность.
Известна наперед
земного скоротечность,

Но устоит Гора
возвышенная эта –
творение пера
бродячего поэта,

сумевшего внушить
разбуженному сердцу,
что наважденье жить
сродни тому усердью,

с которым музыкант
незрячий струны будит,
с которым жжет закат
наброски скучных буден,

чтоб колдовство стиха
шептало на Монмартре:
вот жизнь – ее вдыхай
всей грудью в вечном марте.

* * *
Р.М.
Звучит рояль – и кажется так было
еще до сотворенья бытия.
На клавишах – две птицы. Их любила
всего бесстрашней. Может быть, и я

вслед за тобой взлечу самозабвенно.
Так испокон веков заведено:
звучит рояль – разрозненные звенья
значений тайных сходятся в одно.

И тополиный пух безумных, нежных
смиренных слов касается щеки.
Звучит рояль – всей силою безбрежной
нас музыка спаси и защити.

Пусть мир невнятен, ложен, ускользаем,
но над мельканьем призрачных теней
звучит рояль, и мы с тобою знаем:
прекрасней ничего на свете нет.
ЭМИГРАЦИЯ
Жесты словно из жести, грация
манекена и мимо взгляд:
мисс железная Эмиграция –
ты не женщина, ты солдат.

Это ты поначалу умница!
чаровница, зато потом
как забросишь плутать по улицам
в равнодушный людской поток!

Лица заперты словно – ключик всё
не отыщется. Есть ли он?
Как мы долго, как трудно учимся
в незнакомый вживаться сон,

именуемый кратко «Западом»:
в речь невнятную за окном,
в мир, который нам ни по запахам,
ни по замыслам не знаком;

где так редко и немощно снег идет,
будто светлых лишился сил,
в мир, где фразу по!русски нехотя
произносит с акцентом сын;

где края совмещаем, тужимся –
швы расходятся каждый миг.
Короля, что был голым, ужасы !
эмиграмма на нас самих.
Бесталанная имитация
счастья, струн бытия распад.
Мисс жестокая Эмиграция –
мягко стелешь, да жестко спать.

МОСКОВСКИМ ДРУЗЬЯМ

Когда речи чужой безнадежно прорехи латаю,
когда сердце хандрит, и тянуть уже больше нельзя,
я сажусь в самолет «Копенгаген!Москва» и взлетаю
на свой горний Олимп, где меня ожидают друзья.

С каждым годом прочней наших жизней незримая
склейка.
С каждой встречей ценней нашей памяти общей запас.
Кто я, право, без вас – неумеха, чудачка, калека
В виртуальном раю, что меня от безлюбья не спас.

Вам в глаза посмотрю – и любовь моя в них отразится.
Наша юность пошлет к нам с хорошею вестью гонца:
пусть нам время!гример размалюет безжалостно лица,
но душа-режиссер остается собой до конца.

Отыграем еще много пьес – и веселых, и грустных.
Замок Гамлета пуст, и извечный вопрос разрешен:
я спешу к вам, друзья, чтобы – быть, надышавшись
по-русски,
пока нам на Олимп беспрепятственно вход разрешен.

БАБУШКЕ

За ладьёю твоей ладони
тороплюсь – май цветет, маня.
Я не знала тебя молодою.
Не увидишь взрослой меня.

Ах как мир еще безупречен
и изучен еще едва.
Мы считаем: один скворечник,
три, четырнадцать, двадцать два.

Небо первой грозе покорно.
Когда дождь зашуршит слабей,
мы бездомных собак покормим.
И конечно же – голубей.

Пусть нам ливень еще послужит –
станет улица как река.
Пробежим босиком по лужам –
детства светлые берега.

Нины две – мы всегда умели
безрассудством любви прельстить.
За мои тупики и мели
ты успела меня простить?

Одна строчка еще дополнит
Жизни грустные письмена:
Я тебя молодой не помню.
Ты не видела взрослой меня.

* * *
Очерчивай, озвучивай границы –
в их шумных мастерских и ткётся жизнь.
Смерть – безгранична. С этим примириться
еще черед настанет. Привяжись

к невидимым оковам, огражденьям –
затей в пределах этих кутерьму.
Иного не дано, ведь и рожденье –
вселение в телесную тюрьму.

И все-таки в прекрасном заточеньи
любви и веры, творческой тоски –
проявленней, прекраснее теченье
земных мгновений, явственней ростки

бессмертия. Пусть памятью плененье
свершается и охраняет смысл
граница!слово. Без надменной лени
плетением своих пространств займись.

* * *
В глухой темноте Вселенной
цветной балаган – Земля –
вращается. Поколений
ушедших легка зола.

Нам время, как погремушка
ззброшено в колыбель:
играйтесь, пока на ушко
не скажут: свое пропел.

Пора перейти в безмолвье –
в пространство без глаз, без уст,
Без вздохов и слез, без молний
страстей, без земных безумств.

Но это потом – пока что
всё длимся, горим, творим,
Стоим на боку покатом
Земли, театральный грим

накладываем усердно,
не зная своих ролей.
Зовем в режиссеры сердце,
с достоинством королей

проигрываем и ссуды,
и судьбы, пока стрелой
секунды вперед несутся,
как гончие: век долой

как миг. Но пока не смылся
грим жизни – искусны мы
в плетении милых смыслов
над бездной вселенской тьмы

то музыкой, то стихами,
а с их ворожбой свяжись,
как стадо за пастухами
за ними пойдешь всю жизнь.

В глухой темноте Вселенной
цветной балаган – Земля –
вращается. Поколений
грядущих светла заря.

* * *
Очень нужно, чтобы было время
ни на что – на странные раздумья
в предзакатной комнате, плывущей
в неизвестность. Унесло теченьем
весла, но никто и не заметил,
все спешили в разных направленьях.

Очень нужно, чтобы было время
ни на что – на долгое стоянье
у окна, где памяти полоска,
как пустынный берег после шторма
к горизонту тянется и кружат
чайки запоздалых сожалений.

Очень нужно, чтобы было время
ни на что – на акварели взглядов,
интонаций, жестов, наваждений –
тех, что вдруг нечаянную радость
дарят нам, с годами всё сильнее
сплющенным в житейской наковальне.

Очень нужно, чтобы было время
ни на что – а, может быть, на нечто?
Впрочем, эти полюсы едины
где-то там, в четвертом измереньи.

Очень нужно, чтобы было – время.

* * *
Жизнь не гранит, а гибкость и текучесть,
мерцанье тайн, а не сухой отчет.
Барана у ворот закрытых участь
печальна, но по-детски счастлив тот,

кто в облаках витал, оставив споры
о том или ином значеньи слов,
кто постигал, как сквозь разлуки поры
упрямо пробивается любовь;

кто знал, что всех мудрей та клинопись простая,
что в медленной реке бежит из!под весла,
кто видел, как легко былинка прорастает
из-под гранитных плит – тонка и весела

Открою альбом – и торжественный глянец
твердит: мы прекрасны, чисты и юны.
И, право, без зависти тайной не взглянешь,
как мы совершенны и как влюблены.

Еще ни морщинки, ни ниточки снежной
в густых волосах и осанка стройна.
Как мы вдохновенно друг друга и нежно
на свадьбе целуем на все времена.

С десяток рассеянных лет миновало –
ты имя мое вспоминаешь с трудом.
Но снимок твердит как ни в чем ни бывало,
о том, что мы вместе, навеки притом.

Музейная пыль на страницах альбома.
Фотограф – да кто ты, скажи, наконец:
ловец совершенства? Создатель фантома?
Правдивый свидетель? Отъявленный лжец?

Сто лет промелькнет, и края пожелтеют
у снимков, и, может, из космоса я
услышу, как правнук вздохнет по житейски:
чудила прабабка, да Бог ей судья.

Нас Клод Моне с тобой задумал

Переводы с датского

Тове Дитлевсен
“Возьми мое сердце в руки”

* * *
Возьми мое сердце в руки,
возьми осторожно, нежно –
оно ведь теперь твое.
Как билось оно тревожно,
как будто в метели снежной.
Теперь оно так спокойно,
теперь ведь оно – твое.
В любви обретая силу,
сжимаясь птенцом в разлуке,
к тебе одному стремится,
тобою одним живет.
Возьми мое сердце в руки,
не отпускай вовеки.
Так радостно сердцу биться !
оно ведь теперь – твое.
В ладонях твоих, мой милый,
пусть сердцу легко поется,
но помни всегда отныне,
что если в бессилье слов
вдруг сердце замрет в кручине,
заплачет и разобьется –
твои не сумели руки
мою удержать любовь.

ВЕЧНЫЕ ТРОЕ
Два образа мужских за мною следом
идут всю жизнь – один мне мил и люб,
другой меня своим считает светом,
молитвой, что с его не сходит губ.

Один в моих запретных снах весенних
живет желанной сутью бытия.
Другой в мое стучится робко сердце,
но не хочу его услышать я.

Один мне дарит наважденье счастья,
салютом озаряющего ночь.
Другой мне жизнь отдать готов, но часто
мне часа подарить ему невмочь.

Один в моей крови блуждает жаром
и будит страсти яркие цветы.
Другой дары в костер несет задаром
и жаждою томится у воды.

О женщины – пред вами на коленях
не те, кого любить и вам дано.
Лишь раз в сто лет, быть может, два явленья
земной любви сливаются в одно.

РЕВНОСТЬ
Приложив ладонь к лицу, я
изваяньем нелюдимым
замерла – с другой танцует
целый вечер мой любимый.

Ах какую ей улыбку
лучезарно молодую
дарит он – так юность скрипку
вдруг берет и с ней колдует.

Той мелодией забытой
я сама пьяна бывала.
Сколько было в танцах сбито
коблучков – а мне всё мало!

Мне казалось, что так нежно
может лишь меня мой милый
обнимать, но, веки смежив,
окрыленный и счастливый

он с другою кружит в вальсе.
Обо мне стирая память,
взгляд ее надменно властный
приковал его цепями.

Ярких губ ее пещера
приоткрыта дерзкой тайной.
И моя разбита вера
в оберег наш обручальный.

Так любовь уходит дымом,
лишь тоски надсмотрщик вечен.
Изваяньем нелюдимым
я стою одна весь вечер.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *